ЭДУАРД ЛИМОНОВ
В ВЕСЕЛЫЙ СЕЗОН ПОЗДРАВЛЕНИЙ
В
веселый
сезон
поздравлений,
season
of
greetings,
как
его
называют
в
западных
странах,
когда
улицы
их
городов
превращаются
в разукрашенный разноцветными
огнями
елочный
базар
и Деды Морозы звонят
в
колокольчик
«Джингл-беллс»,
вторую
тюрьму
в
городе
Энгельс
расформировали.
КОЛОНКДОО!
Двадцать
шестое
декабря,
поздно
ночью,
мы
сидели,
последние
несколько десятков душ, на корточках вдоль стены, руки на затылках,
полностью одетые для этапа, и морозный ветер гулял нам по спинам.
Мороз был - двадцать семь градусов, когда в мерзлом воронке, десять
зэка в одной голубятне, одиннадцать - в другой, мы тряслись через
невидимую нам Волгу, мать родную, русскую реку, из заволжских степей
в блистательный Саратов. Между тем, в месиве зэков и баулов видны
были счастливые зэковские лица.
Об оставленной «двойке» - тюрьме
строгого режима внутри лагеря строгого режима - никто не жалел, а
многие вспоминали с огорчением. Мы ехали - часть на тридцать третью
пересыльную зону.
Часть
в
Саратовский
централ.
А
в
Саратовском
централе пределом зэковских мечтаний было попасть на «третьяк», то
есть в третий корпус. Там сидели тяжелостатейные и особо опасные, но
сидели на слабом режиме, можно сказать никаком режиме! На «третьяке»
можно было не вставать утром, до самой поверки спать! Дежурный брал
из кормушки хлеб, сахар, кашу по желанию, сдавал мусор, а остальные
зэки спали» храпели! В то время как на «двойке» тебя срывал с постели
рык казахов: «Подъем!» Там служила туча казахов, как мух их там было,
этих казахов.
И
больше ты не
имел
права
прилечь.
Там
запрещали
электроплитки
и
телевизор!
Поэтому
зэки
радовались
как
дети
в
морозном зэковозе.
В то время
как за
решеткой
голубятни мрачные
рыцари ГУИНа в полушубках и валенках молчали истуканами. Спросивши
разрешения, зэки закурили, хотя разрешение дали одному, все сразу.
О
освежающий
запах
сигареты на
морозе!
В
зэковской
вони,
ибо
конечно мы воняли,
да
как еще!
Полумытыми телами» наша
одежда
пропиталась парами бесчисленных овсянок и перловок, бесчисленных
вонючих супов, запахом клозета, табачных выдохов, мокроты, мочи,
запахом несвежих
носков,
подмышками,
лобками,
вонючими
нашими
тыквами
голов.
На
этот
запах
мгновенно
включаются
конвойные
собаки и хрипло рычат,
слюна у
горла
стянута
ошейником,
а его
напрягает
поводком
казах.
Они
неистовствовали,
когда
мы
спрыгивали во дворе Централа в каком-то часу ночи.
В Централе было тепло, мутно горели слабые лампочки над дверьми
карантинных камер. «Опять к нам?» - участливо спросил высокий
офицер в фуражке с высокой тульей, он обыскивал меня. «Опять, -
сообщил
я
счастливо,
-
к
Вам!»
-
«Что,
не
понравилось
на
двойке?» - «Нет,
- подтвердил я
счастливо,
- не понравилось
полночь зэки закричали «С Новым годом, третьяк!» и забарабанили
совсем. Я патриот третьяка». - «Раздевайтесь!» - сказал офицер,
по дверям
и
решеткам.
И
караульная
смена
ничего не сказала.
И
я, сдирая с себя одежды, стал передавать их офицеру. Остался в
Новый
год
все-таки.
«Новый
год,
порядки
новые/
колючей
чем мать родила, присел раз пять и оделся вновь, легко и весело,
проволокой
наш
лагерь
обнесен/
со
всех
сторон
глядят
глаза
«Переночуете в одиннадцатом карантине и завтра
к восьми утра
суровые»» поется в старой воровской песне.
поедете домой, на третьяк, - сказал офицер. - Вероятнее всего в
нашу же старую камеру и посадят, в сто двадцать пятую».
В восемь утра я сидел в ледяной голубятне с человеком по имени
Топта,
за решеткой от нас поместились ехавшие на вышки стрелки:
молодая женщина
с
накрашенными
губами
и
пожилой
офицер,
оба
в
тулупах и валенках, с карабинами. Они беседовали о зарплате, а я
безутешно глядел на ее помаду и белые руки.
На «третьяке» меня
признали своим, пошутили, что я без них жить не могу, продержали
полдня в решке на первом этаже,
еще раз обшмонали и лишь затем
отвели на третий этаж в камеру сто пятьдесят шесть,
где уже жили
четверо заключенных. Поэтому я устроился спать на полу, у батареи.
Тридцать первого декабря
администрация
сделала
мне
подарок.
Парня
по
имени
Денис,
на
бицепсе у него была выколота
вертящаяся свастика в круге, перевели от
нас, и я занял его ш конку. В новогоднюю
ночь
мы
уселись
за
колченогий
низкий
стол. На столе у нас, как в романах Дюма,
была копченая курица. Курицу загнали дяде
Юре его дочери. И был тюрьме разрешен
просмотр телевизора до шести утра. Я был
абсолютно счастлив в ту ночь с тридцать
первого декабря две тысячи второго года на
первое января две тысячи третьего.
Ведь
с чудовищной «двойки» я
вернулся
в
родной «третьяк».
В
023-я СТРАНИЦА ЖУРНАЛА ОМ
предыдущая страница 15 ОМ 2003 12 - 2004 01 читать онлайн следующая страница 17 ОМ 2003 12 - 2004 01 читать онлайн Домой Выключить/включить текст